...И корабль плывет?: интервью с Василием Валериусом

В шестидесятые годы в полиграфии появилась плеяда молодых талантливых графиков, приблизительно в одно время окончивших Московский полиграфический институт. Именно им суждено было создать отечественный книжный дизайн, и не исключено, что развитие нынешней творческой ситуации во многом происходит по намеченному тогда сценарию. Почти все, чей голос был ясно слышен в то время — ныне фигуры культовые и в особом представлении не нуждаются. Один из этих людей — Василий Валериус. 

Василий ВалериусВ минувшем августе в Крыму, в маленьком поселке Щелкино, после смешной нетрезвой ночи, проведенной в гигантской железобетонной щели заброшенного атомного реактора на rave-party, утром оказался я в компании местных художников-интеллектуалов в количестве трех штук на сотню квадратных километров степи, моря, жаркого солнца. Общение было странным, возможно, во многом благодаря массандровскому вину, в голосах чувствовалась некая обида на обделенность событиями жизни этих хороших людей, а как некий довод в пользу своей не совсем уж полной оторванности от культурной среды прозвучало: «А ты-то хоть знаешь, что в Москве скоро выйдет «Чукоккала?» Для вопрошавшего (который в Москве никогда не был) это событие как бы символизировало сегодняшний культурный процесс. В возгласе были гордость и причастность его к Тбольшой культуреУ. Я был удивлен не вопросом, а скорее тем, какими причудливыми путями информация достигла этих мест: ведь «Чукоккала», как и весь проект «Четырех искусств», длившийся два года, мне представлялись как утонченная, сугубо московская история для посвященных.

Это и в самом деле было уникальное явление в отечественном книгоиздании, недолгое и яркое. И возникло оно в значительной степени благодаря титаническим усилиям того самого Валериуса. А коль скоро ростки этих московских посевов взошли в забытом Богом месте, наверное, это было дело нужное и важное.

Поначалу мы планировали ограничиться интервью, но склонность к монологичности превратила беседу в непрерывный поток собственных мыслей В.Валериуса на темы, им самим и сформулированные.

От редакции

ЛОГИЧЕСКОЕ И ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ

Было время, когда мы — Максим Жуков, Юрий Курбатов, Аркадий Троянкер, Николай Калинин, ваш покорный слуга, еще человек восемь—десять были борцами за чистоту и ясность в книжном искусстве. Мы молились на бога, который звался логикой. Вообще говоря, то, за что мы боролись тогда, во многом следовало принципам швейцарского журнального дизайна. Но нам тогда казалось, что идеи, заложенные у швейцарцев, — то, что надо: этакий аскетизм, крайний функционализм. Слово «украшательство» было тогда для нас страшным ругательством. А уж как Курбатов говорил: «Ну что с него взять — он же плашечник!» То есть хуже человека, употребляющего в оформлении книги плашки, никого быть не может, — это как сутенер, который к тому же еще и педераст. И мы боролись с украшательским догматизмом сталинского и постсталинского книгоиздательского подхода. Слова дизайн тогда не знали. «Дизай этот ваш, — как сказал один художественный редактор, — мне уже во где сидит!»

Жить было просто: мы были правы, они были неправы, все было до боли ясно, мы были молоды и придумать модульную сетку значило сделать книгу, хотя на самом деле понятно, что это далеко не так. Но в сравнении с тем, что было вокруг, это действительно выглядело симпатично. По крайней мере, в этом была логика.

Василий Валериус

Потом понемножечку жизнь пошла вперед: был конец семидесятых и «новая волна». Развитие происходило, конечно, отнюдь не только по швейцарскому пути, но и по голландскому, и еще по всякому. Мы все по-разному к этому относились. Постепенно довольно плотная группа единомышленников, которая занималась ниспровержением в шестидесятые—семидесятые, стала распадаться, расползаться. Все стали разными.

Сейчас время конфронтации и громкого доказывания правоты того или иного проходит. Надо думать о возможности синтетических подходов. Логический способ — не единственный. Я сам всегда считал, что графический дизайн — сугубо логический вид деятельности, но это заблуждение. Так легче учить студентов — это правда. Признаюсь, я не сразу расстался с упрощенным представлением о действительности, с однозначностью профессиональных оценок.

Я теперь думаю, что в процессе работы над книгой (спектаклем, стилем) следует как можно дальше пройти, используя логические инструменты. Логику нужно отжать досуха. И только когда почувствуешь, что с помощью одной логики дальше двигаться нельзя, включается все остальное: интуиция, эмоции. Самое интересное, что потом может возникнуть нечто, никак не вытекающее из твоих логических рассуждений. Но они необходимы, потому что задают вектор. И всю свою творческую энергию ты направляешь туда, куда надо. Это уже не лампочка, которая светит во все стороны. Хотя может быть, этот механизм совершенно иной, чем мне кажется.

Василий Валериус

ПАРАДЖАНОВ

А с «Параджановым» (это была первая серьезная книга «Четырех искусств») вот что вышло. На основании абсолютно холодного логического рассуждения я пришел к выводу, что эта книга, соединяющая в себе альбом и мемуары, должна быть совершенно алогичной и предельно чувственной. Нужно было выбрать между двумя способами формообразования в книжном дизайне. Способ первый: мы — издательство, претендующее на эксклюзивность, изысканность, на hi-class, и выпускаем книгу о гениальном мистификаторе, укладывая ее содержание в строгую, чистую, безукоризненную форму. Способ второй: сделать книжку так, чтобы она сама по себе, как предмет, излучала то же, что излучают все эти веселые или мрачные, но всегда причудливые параджановские фантасмагории.

Такая дилемма была предметом жесточайших схваток, скажем, между мной и Жуковым еще в семидесятые годы. Максим был тогда художественным редактором издательства «Искусство» и твердо считал, что все должно происходить по первой схеме: издательство не может меняться в зависимости от того, кого оно издает. Я решил пойти по второму пути. И мне сильно повезло, что я принял именно это решение.

ОТНОШЕНИЯ «ХУДОЖНИК — ИЗДАТЕЛЬ»

Самое интересное, что я принимал это решение не только как дизайнер, но и как руководитель издательства. Вообще, эти два с половиной года работы в «Четырех искусствах», где я оказался в позиции издателя, сыграли колоссальную роль в моей профессиональной жизни. Я вынес из этой работы твердое представление, что сегодня, если считать, что книгоиздательство существует, то книжный художник ровно настолько успешен, насколько он издатель. Это особый вид деятельности, когда ты формулируешь задачу как издатель, а потом сам же ее решаешь как дизайнер.

С «Параджановым» вышло именно так. Как издатель я решил твердо, что коль скоро мы эксклюзивное издательство, принципиально делающее штучные вещи, мы должны сделать книгу так, как он бы сделал сам. Мне пришлось сломать в себе какие-то уже достаточно заизвестковавшиеся представления о строгости книжной формы. Перемучился я очень сильно, — это как учиться рисовать левой рукой.

ОТНОШЕНИЯ «ХУДОЖНИК — МЕЦЕНАТ»

В девяносто четвертом году, когда мы с М.З.Долинским создавали «Четыре искусства», существовали два объективных обстоятельства, благодаря которым это удалось сделать (не считая моей носорожьей настойчивости и странной способности, от мамы доставшейся, убеждать людей в том, что я всегда прав).

Одно из обстоятельств очень странное и абсолютно совковое. Дело в том, что в шестидесятых — восьмидесятых в нашей стране существовало некое глубинное почтение к людям творческих профессий. Вот премьера, вот открытие выставки, вот концерт — там жизнь. И даже секретарь парторганизации думал о том, как хорошо было бы попасть в эту среду. То был мир, в который стремились, к которому хотели быть причастными. Было ощущение избранности людей, которые занимаются искусством.

И тут возникло второе обстоятельство. В девяносто четвертом году огромное количество всех этих бывших партийных секретарей оказались при деньгах и стали руководителями крупных отечественных фирм. Точнее, в девяносто четвертом году этот процесс достиг апогея. Новые русские образца девяносто четвертого года тогда не осознавали — я так думаю сегодня — что это еще не те деньги, которые можно тратить на меценатство. Им казалось как раз наоборот, что это именно те деньги, потому что деньги просто валились у них из ушей. Мне удалось свести эти две тенденции в одной точке во времени и в пространстве, в результате чего и возникли «Четыре искусства».

Я искренне благодарен руководителю фирмы, человеку, который имел смелость действовать вопреки реальности, хотя у меня с ним теперь напрочь испортились отношения. А потом фирмы эти одна за другой стали падать. Разразился банковский кризис. Наступил резкий перелом в самоощущении отечественного капиталиста. Сразу вылезла совершено другая ментальность. Изменилось первое из двух основополагающих обстоятельств, о которых я говорил выше. Сегодня никто из новых русских искренне не считает престижным быть причастным к искусству. Так или иначе меценатская деятельность к окончанию девяносто пятого года почти прекратилась. Мы смогли лишь довести до пленок несколько изданий и вынуждены были закрыться.

ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ

Все шло на убыль. А что касается сил — мы были на подъеме. Мы затеяли энциклопедию классического русского авангарда Ничего подобного у нас не издавалось. Параллельно — лексикон русского символизма. Наконец — факсимильное издание «Чукоккалы». Мы уговорили внучку Чуковского, Елену Цезаревну, расшить «Чукоккалу», чтобы можно было положить эти драгоценные страницы в сканер. И результат, конечно, получился фантастический: без промежуточных этапов, без слайда с его неточностью, один к одному. И там шестьдесят авторских листов комментария. В три слоя: комментарий самого Чуковского, который он писал в свое время для издательства «Искусство», комментарий Е.Чуковской и издательский комментарий. Вот такая древовидная компьютерная структура. Кроме того, есть еще четвертый том — краткое жизнеописание наиболее интересных персон, участвовавших в «Чукоккале». Там можно проследить интересные вещи. Написал, например, какой-нибудь гость во время застолья у Чуковского хорошие слова, думаешь: такой хороший, душевный парень, так он понимает, что такое есть искусство; а в четвертом томе читаешь: он-то больше всех Пастернака потом и гноил.

Еще у нас была затея — «Чукоккалу» и «Энциклопедию русского авангарда» издать на CD. Со своим интерфейсом, используя исходную естественную структуру этих книг. Мы договаривались уже об использовании звукозаписей и кинохроники (я когда-то окончил Высшие режиссерские курсы, и кинорежиссура чуть не стала моей профессией).

ИГРА СО СМЫСЛАМИ

Вообще я полагаю, что наша работа есть головокружительная игра со смыслами. Это один из наиболее существенных принципов формообразования, который был применен в «Четырех искусствах». Здесь есть очень личностный элемент. С одной стороны, я всю жизнь был необычайно увлечен книгой именно как текстом. А, с другой стороны, главному редактору, Михаилу Зиновьевичу Долинскому, книжнику от Бога, также был остро интересен процесс формообразования. Он один из немногих редакторов, которые чувствуют книгу как синтетическое явление. Ведь один и тот же текст можно издать по-разному, и это будут разные произведения (а не одно и то же, изданное по-разному).

КОМАНДА

Поэтому Долинский, талантливый и разносторонний исследователь искусства, усилиями которого был сформирован исключительно интересный тематический план, сидел и часами гонял строки, чтобы в «Параджанове» не было слишком коротких концевых, поскольку абзацная втяжка там довольно существенная.

У нас, кроме того, был совершенно особенный технический редактор. Почему-то считается, что техническое редактирование должно отмереть как профессия в связи с новой технологией верстки. Это смотря какой технический редактор. Техред, который сидит в издательстве, скажем, «Наука», никому действительно не нужен. Но есть техническое редактирование на таком уровне, когда оно органически смыкается с редактированием литературным и с дизайном. И Людмила Алексеевна Комарова, которая у нас работала художественно-техническим редактором, окончила редакционно-издательское отделение факультета журналистики, а перед этим — техредовский техникум. Она блестяще владеет литературно-редакционной технологией, включая компьютерную верстку. Это технический редактор экстра-класса. Редкий верстальщик станет тратить душевные силы на то, чтобы перемещать одну десятую пункта сверху вниз, а она это делала, добиваясь эстетической завершенности типографики.

В связи с этим разговором возникает тема компьютерной обработки изображения в интересах авторской концепции. Например, в книге о Санкт-Петербурге, по затее художницы Татьяны Новицкой, вода и небо входят в изображение в виде белой бумаги, а от каждого здания искусственно при помощи компьютера формируется отражение, поскольку сфотографировать это часто бывает невозможно из-за мгновенной переменчивости питерской погоды. И фотографии в книге обрабатываются в соответствии с этой концепцией. Обтравливаются по листику деревья, чтобы в картинку вошли белые небо и вода. Это становится возможным только в том случае, если оператор кровно заинтересован в художественном результате. Он должен быть автором, дизайнером, ощущать книго-издание как свое личное дело, свой престиж и кураж. Должен быть интеллигентом, наконец. С нами работал как раз такой человек — Никита Панкевич.

И еще в «Четырех искусствах» удалось осуществить одну из важнейших моих идей — о симбиозе поколений. Я уже никогда не смогу сделать то, что делают молодые. Но и вы никогда не сделаете то, что делаю я. В моем исполнении «Чукоккала» выглядела бы иначе, чем это получилось в совместной работе с моим учеником Владимиром Андриановым. «Чукоккала» вообще, на мой взгляд, идеальный пример работы главного художника с художником приглашенным. Также явной удачей оказалось вполне рискованное приглашение на роль дизайнера очень сложной книги «Три века Санкт-Петербурга» студентки Академии печати Татьяны Новицкой.

КТО ГДЕ ТЕПЕРЬ

Никита Панкевич, оператор, виртуозно владеющий обработкой изображения, работает со мной. Михаил Зиновьевич Долинский сидит дома и ведет раздел искусства XX века в газете «Первое сентября». Людмила Комарова работает в газете «Ярмарка» техническим редактором, явно недоиспользуя свой высокий профессиональный потенциал. Это печально, и конечно, если вновь произойдет чудо и возникнет нечто серьезное, я их всех соберу. Потому что ощущение эйфории от той работы, которая нас объединяла, осталось у всех.

ОТНОШЕНИЯ «ХУДОЖНИК — ОБЩЕСТВО»

Это серьезная тема, связанная в первую очередь с потрясающе низкой сегодня визуальной культурой народа. Мой однокашник Федор Домогацкий, рафинированный интеллигент, потомственный художник, гравер, а ныне главный художник издательства «Армада», рассказал мне однажды, как он попытался сделать обложку для своего издательства (а что выпускает «Армада», мы все видим). И у него ничего не получилось. «И тогда, – сказал он, – я понял простую вещь: профессиональный художник не может сделать то, что нужно оптовику. А вкус оптовика — следствие преобладающего вкуса потребителя. И это – трагическое обстоятельство для всех нас, занимающихся культурой в этой стране».

Сегодня набирает силу представление о том, что время искусства, как мы его привыкли понимать, закончилось. Возникает нечто другое. Ставится абсурдная задача преодолеть пропасть между искусством и массовой культурой. Это просто один из вариантов псевдо-интеллектуального пижонства. Человечество движется, конечно, усилиями подлинно интеллектуальной элиты. К примеру, такая штука, как компьютер, придумана не народом, черт возьми, она придумана людьми с изощренным умом. Так было всегда, и в этом смысле ничего не меняется.

Наше дело, книжный дизайн, абсолютно, стопроцентно аристократическое. Чихольд, кажется, в свое время писал, что если три или пять человек в Европе, увидев вашу книгу, поймут, что вы там придумали, то вот и считайте себя счастливым.

Вообще, сегодняшнее время можно определить, как пришествие того «грядущего хама», о котором предупреждал Мережковский еще в самом начале века. Для хама делается музыка, снимается кино, делаются книги, пишутся картины по одной простой причине: поскольку хамов много, их рубли и доллары складываются в гигантские суммы, которые не в состоянии заплатить ни один отдельно взятый миллионер-эстет. Я абсолютно убежден в том, что если этот процесс исчезновения аристократизма из быта и сознания человека дойдет до своего предела, то человечество, конечно, погибнет или переродится настолько, что его уже нельзя будет так называть.

КОВЧЕГ

Перед нами ситуация всемирного потопа, из которого выход один, давным-давно придуманный: построить ковчег, в него посадить сумасшедшего дизайнера, который работает со смыслами, безумного редактора, который почему-то считает, что дизайн есть смысловое дело, и прочих людей подобного рода и вида. И каким-то образом создать условия, при которых они переплывут потоп пошлости, дурновкусия, потоп всего того, что соответствует пожеланиям широких масс трудящихся.

«Четыре искусства» и было попыткой создать Ноев ковчег, спасти восемь—двенадцать—двадцать пять (не знаю, сколько хватило бы сил) специалистов.

«Четыре искусства» — плод усилий нескольких безумных романтиков. Странно не то, что наше издательство исчезло, а то, что оно вообще существовало. Исчезновение его, наверное, было неизбежным, потому что сегодня такого издательства быть не может. Еще когда мы были в полном порядке, и шесть раз я вещал с телеэкрана по поводу этих дел, и восемь раз по радио, и мы были на взлете (причем это была не искусственная раскрутка, а естественный резонанс), даже тогда мне все говорили: «Ты что, смеешься, такого издательства быть не может». Его сегодня быть не должно. Вот его и нету. Однако, как писал Дон-Аминадо:

Не говори о смысле диктатуры
И не роняй с заоблачных высот
Загробные слова о гибели культуры:
Она ещё тебя переживет!

Оцените эту запись блога:
Плоды Полиграфа, или «Плоды просвещения»
Типографика сегодня: Невил Броуди

Читайте также:

 

Комментарии

Нет созданных комментариев. Будь первым кто оставит комментарий.
Уже зарегистрированны? Войти на сайт
Гость
22.10.2017
Если вы хотите зарегистрироваться, пожалуйста заполните формы имени и имя пользователя.

Исторические фото